Толстовское «не могу молчать»

Два блокнота, исписанных торопливым, нервным почерком, – это дневник научной сотрудницы музея‑ усадьбы Л. Н. Толстого Марии Ивановны Щеголевой. Не боясь преследований немецких мерзавцев, скромная женщина вела страшную своим эпическим спокойствием летопись черных дней Ясной Поляны. Публикуем эти уникальные записи по материалам из «Комсомольской правды» 1941 года (№№ 297–300, 302).

ПЕРВОЕ ЗНАКОМСТВО С НЕМЦАМИ

27 октября. Фронт приближается к Ясной Поляне. В деревне колхозники около своих дворов роют щели. У нас в саду работники делают то же. Особенно тревожатся матери малолетних детей. Готовим как убежище подвал под бытовым музеем. Вечером получено сообщение о прорыве немецких танков у Соловы (в 12 км от Щекино)… Немцы в 20 верстах от Ясной. Тревога растет. Жутко…

28 октября. В усадьбе тихо. Тихо и в воздухе: аэропланы не летают. Затишье… Но верно, перед бурей.

29 октября. Ясное утро. Погода летняя. С раннего утра тревожно в воздухе: то пулеметы, то дальние разрывы бомб. В усадьбе суета: женщины, дети с чемоданами, с мешками перебираются в подвал бытового музея. Немецкие аэропланы над деревней, над усадьбой трещат пулеметами. Ухают бомбы поблизости. Два снаряда разрываются в самой деревне… В 12 часов 20 минут началась настоящая воздушная атака: пулеметы обстреливают центр дома Волконского. Сыплются стекла, штукатурка. Над деревней самолеты летят почти на уровне крыш. Бои идут в стороне, – красноармейские части отходят, минуя Ясную Поляну.

В подвале бытового музея пищат ребятишки, охают и ахают женщины, прислушиваясь к канонаде. Стекла окон бытового музея со стороны фасада, обращенного на юг, с треском бьются и падают.

Все проносится, как вихрь, и в два часа дня уже узнали от ближайшей прибежав шей в подвал девочки Сони Толстой, что по шоссе идут немецкие танки.

Вечером на усадьбе тихо. За деревней догорают, краснея, стога. На деревне и около подобраны колхозниками около десятка убитых красноармейцев. Двух раненых спрятали в избах.

30 октября. Сегодня утром въехала в ворота усадьбы первая немецкая машина – легковой автомобиль. Вышли трое офицеров. Оказалось – врачи. Один из них, доктор Шварц, чисто, по‑русски, без акцента объяснил нам, что немцы ищут места для организации перевязочного пункта. Осматривают музей. В книге посетителей по‑немецки записывают странную запись: «Первые три немца в походе против России».

Пытаемся отстоять неприкосновенность музейных помещений. Немцы изысканно вежливы и любезны, обещают содействие. Наскоро пишут на листе писчей бумаги красным карандашом «охранную грамоту» для бытового музея: Betreten verboten – Wohnhaus des Tolstoi (grosster russischer Dichter) с подписью майора (фамилия написана неразборчиво – ред). По‑русски это значит: «Входить воспрещено – дом Толстого (величайший русский писатель)». Может быть, и удастся сохранить дом в условиях войны.

К вечеру появилось человек двадцать немцев. Занимают контору музея, столовую, кухню в центре дома Волконского. Офицер что‑то требует. У нас нет людей, хорошо знающих немецкий язык. Пытаюсь заговорить по‑французски. Оказывается, офицер настойчиво требует кур, требует, чтобы я освободила свою квартиру. Тон повелительный, неприятный. Наскоро выбираюсь из своей комнаты. Один из офицеров схватил у меня в комнате старый номер «Известий», тычет пальцем в портреты членов правительства, приговаривая зло: «Jude, Jude». А мне, показывая на дверь моей квартиры, говорит: «Поды, поды». Очевидно – уходи, уходи. Приходится уходить.

Около дома Волконского интересная картина‑жанр: немецкие солдаты ловят для господ офицеров наших кур. Переполох, кудахтанье, летят перья, а хозяйки кур стоят на крылечках и тихонько приговаривают: «Вот так культурные европейцы».

31 октября. Только вчера повесили охранное объявление на бытовом музее, а сегодня уже ясно, что оно навряд ли будет иметь какую‑либо силу. С утра была вызвана как знающая французский язык к штабному врачу (Stabsartzt). Потребовал перенести из литературного музея все вещи в бытовой, так как там в экстренном порядке должен быть развернут (Verbandplatz) (перевязочный пункт). Поспешно, беспорядочно все вещи немецкие солдаты переносят в бытовой музей. В передней сложены витрины, скульптуры, стулья, диван Льва Николаевича. К вечеру надеялись хоть немного разобраться. Но среди дня последовало распоряжение освободить научную комнату бытового музея и комнату Сергея Львовича. Беспорядок в доме бытового музея увеличивается…

Шесть немецких солдат умерли от тяжелых ранений в только что развернувшемся Verbandplatz. Могилы для них роют около могилы Толстого. Это вызвало волнение и возмущение среди работников музея…

РАЗГРОМ МУЗЕЯ

1 ноября. Часа в два дня в квартиру ко мне прибегает немецкий солдат и, запыхавшись, просит открыть музей и показать его большому генералу. Спешу. Уже издалека вижу, что генерал действительно «большой». Навстречу ему спешат из лазарета, из штаба офицеры. Перед бытовым музеем что‑то вроде балета: офицерские спины и ноги приобрели сверхъестественную эластичность: изгибаются, расшаркиваются. А когда «Der gross general» движется вперед – все расступаются.

Я, кажется, не сумела быть достаточно дипломатичной и почтительной. «Der gross» нетерпелив, по музею пробегает быстро, не придавая ему, очевидно, значения. Судя по всему, его больше интересует пригодность здания для военных целей, нежели культурные ценности, собранные в нем. Может быть, он хочет здесь развернуть свой штаб? Ясно одно: все это плохо для музея.

Один из штабных офицеров из свиты генерала, когда тот уже ушел, вернулся в музей минут через десять и попросил Сергея Ивановича показать ему еще раз все поподробнее. Увидев редчайшие фотографии: «Толстой за работой в кабинете» и «Толстой и Маковецкий», забрал их, несмотря на запреты хранителя музея. Говорит, что это нужно как материл для берлинских журналов.

Очень интересуются господа офицеры, когда и куда эвакуированы основные ценности музея – книги, картины и т. д. Услышав, что все основное вывезено в Сибирь, уверенно говорит: «Коммунисты, конечно, продают все из Сибири американцам». Видимо, все мерят на свой аршин.

Оказывается, «большой генерал» — известный Гудериан. Не думала я, что с ним придется встретиться в музее…

3 ноября. С утра получили приказ – освободить второй этаж бытового музея. Все вещи из гостиной и ремингтонной переносят в зал. Наверху оставлены только две комнаты – зал и спальня Софьи Андреевны. Здесь хаос вещей. Все остальное занято немецкими офицерами.

Вот так «betreten verboten» — «входить запрещено»! Немного стоит «охранная грамота», которую в первый день повесили немецкие офицеры на дверях музея. Одно утешение: теперь не надо будет показывать дом Л. Н. Толстого немецким офицерам.

Когда закончили переноску вещей и запирали дверь, ведущую сверху вниз дома, один из офицеров мне сказал: «Вы отвечаете за порядок в музее!» Что за издевательство. Тяжело… Со стороны Тулы доносятся орудийные выстрелы.

6 ноября. Опять зовут в музей, показывать дом Толстого, хотя он наполовину уже превращен в офицерское общежитие. Требуют показать и вещи, сложенные в беспорядке в зале. Немецкий журналист что‑то записывает в блокнот.

В группе посетителей выделяются фигуры двух белых эмигрантов: князь Демидов и князь Святополк‑Мирский. Святополк‑Мирский – сын министра внутренних дел, к которому в начале 1900‑х годов обращался Лев Николаевич с ходатайством о Горьком, заключенном в Нижегородской тюрьме.

Мирский с гордостью заявляет, что Святополк‑Мирские в свое время были либералами. Но потомок не таков. Явно старается петь в унисон с немцами все ту же песенку: «Бей жидов». Показывая рояли, я говорю о профессоре Гольденвейзере, который был другом семьи Толстых в течение 17 лет, часто бывал в Ясной Поляне и играл для Льва Николаевича. Князь перебивает меня: «Так ведь Гольденвейзер жид (Jude), не поздоровится ему теперь».

Увидев самовар Толстых, Мирский берет его и, улыбаясь, говорит, что он давно уже мечтал о тульском самоваре и что поэтому мы должны отдать самовар Толстых ему. Эту «милую» шутку он повторяет и с другими музейными вещами.

ВОРЫ И ВЕШАТЕЛИ

10–13 ноября. На яснополянском фронте без перемен. Изредка бухают выстрелы дальнобойных орудий. Очевидно, немцы бьют по Туле. Чуть небо прояснится, вылетают наши русские самолеты. Их обстреливают стоящие около школы огромные немецкие зенитки.

14 ноября. В ночь на сегодня и весь день немцы посылали отсюда на Тулу тяжелые артиллерийские снаряды. Где стоит батарея? Никто этого точно не знает. Но она где‑то рядом, поблизости от усадьбы: слышен свист летящих снарядов и слегла вздрагивают стекла. У всех русских подавленное настроение. Если снаряды посылаются прямо в Тулу, то от нее, наверно, ничего не осталось.

К вечеру тяжесть стала нестерпимой, – усадьбу облетела страшная весть. Около почты по приговору штаба, разместившегося в школе, повешены двое: Власов, молодой яснополянский крестьянин, и беженец, спасавший свою жизнь в нашей деревне. Дело в том, что на дворе Власова кто‑то повредил ручной гранатой немецкую машину. Так вот машина – Auto – оценена в две человеческие жизни.

Там же висит объявление с угрозой, что при повторении подобных фактов будут повешены четверо. Не умещается в сознании, в сердце все, что творят европейские Morder (убийцы). Вспоминается толстовское «не могу молчать»…

Тяжело ходить в музей. Все клумбы вокруг него, все кусты, все изгороди растоптаны. Поломаны автомобилями и заезжающими иногда для починки танками. Всюду грязь.

16 ноября. Идем вчера к лесному колодцу за водой. Навстречу крестьянин на розвальнях везет мальчика раненого из Крыльцова. И там неспокойно.

Повешенные продолжают висеть в назидание всему местному населению. Врачи, офицеры, такие любезные вначале, теперь ходят хмуро, неприветливо поглядывают на окружающих русских. Не рассчитывали они, очевидно, на такое длительное пребывание на подступах к Туле. Вначале улыбались, говорили, что в усадьбе поселились «zu kurze zeit», а вот сегодня уже девятнадцатый день сидят у нас…

19–20 ноября. Ни выстрелов, ни взрывов. Вильгельм (шофер) говорит, что Тула в кольце, что немцы не будут ее брать силой, а возьмут измором: «Когда нечего будет русским солдатам есть, сами выйдут и у нас потерь не будет», – торжествующе заключает он.

В Щекино, по слухам, немцы повесили 14 человек. Очевидно, в каждом населенном пункте, согласно воле «победителей», должен быть определенный процент повешенных. В Ясной Поляне – два, а в Щекино – четырнадцать…

Четвертую неделю живем без хлеба! Только иногда в виде милости получаем кусочек от постояльца‑немца…

ГРАБЕЖ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

25 ноября. Раннее утро. Чуть брезжит свет. Спим еще. Вбегает в комнату Мария Петровна:

— Что же делать? Увозят, увозят, проклятые, вещи из музея. Говорю им: «Museum, Museum» — не слушают, пойдемте. Помогите.

Быстро одеваюсь, бегу. Перед бытовым музеем огромный крытый грузовик. Снуют солдаты. Говорю им просительно: «Bitte, nehmen Sie nicht Museum’s Sachen». В ответ легкое рычание. Слов не разберу, но смысл понятен. «Не суйся, куда не просят». Хочу проникнуть через переднюю к офицерам, упросить их сохранить вещи. В передней еще больше солдат с винтовками. Снова громкое рычание и ругань: «Sacramento, Sacramento!». Легкое подталкивание в шею: «Hinaus, fort». Мария Петровна лепечет: «Уйдем, уйдем скорее, Мария Ивановна». Приходится уходить. В десять часов, когда из бытового музея выехали почти все немцы, прихватившие с собой ценные музейные вещи, идем со сторожами, чтобы унести оттуда хотя бы то, что осталось. Приходим в ужас от увиденного: не музей, а авгиевы конюшни. В комнатах сено, рваные бумажки, огрызки хлеба, рваные сапоги. В библиотечном шкафу лежало пять томов «Всемирной географии». Книги изрезаны бритвой – вырезаны цветные иллюстрации.

Дверь из кабинета на балкон приоткрыта. Вышли туда и ужаснулись: весь балкон загажен, – видимо, немцы ночью ленились ходить в уборную. Уносим из комнаты под сводами оставшуюся там музейную мебель. Попутно констатируем, что в столе замки вскрыты. …

Кончился наш музей.

25 ноября. …

Вечером, чтобы немножко успокоится, иду с Софьей Алексеевной на могилу Льва Николаевича. На могиле не была ни разу, с тех пор, как узнала, что там хоронят немецких солдат и офицеров. Подходим. Белеют ряды березовых крестов. Свободно от немецких могил только небольшое пространство до загородочки из прутьев, обрамляющей дорожку к могиле Льва Николаевича. Слева от дорожки насчитала 75 могил, расположенных с немецкой правильностью прямыми рядами.

Дикое и страшное сочетание.

25 ноября. В двенадцатом часу ночи стала беспокоить канонада. Вышла на улицу. Канонада доносится со стороны Тулы.

Там вспыхивают зарницы.

14 декабря. Утро. Иду за водой на средний пруд. Над головой новый незнакомый звук: тонкий свист, похожий на звук сирены. И вдруг, невдалеке взрыв снаряда. Немцев на усадьбе совсем мало. В деревне последние из уходящих немцев отбирают свиней, овец, коров. У нас взяли одну из музейных коров. Остальных трех успели спрятать в сарае, в саду. У здания литературного музея еще стоит машина. Свистят снаряды, видимо, бой идет где‑то совсем близко. Часов в 9–10 вдруг поднимаются клубы дыма со стороны лесничества и больницы. Все больше и больше дыма.

Оказывается, немцы подожгли, отступая, лесничество, больницу и дом отдыха.

Вспыхивает пламя над огромной школой имени Толстого. Волнение растет, вероятно, подожгут, проклятые, и музей! Под свист летящих снарядов прибегаю к дому Толстого. Здесь остались только одиночки‑ немцы. Зову уборщицу – Маркину, пытаемся войти в дом. Навстречу немец кий унтер‑ офицер: «Hinaus, Hinaus!», – гонит вон: «Wohnhaus – in die Luft».

Но теперь уже можно не слушаться. Бегу и созываю рабочих и служащих – надо спешить спасать музей. Из окон дома Толстого уже вырываются клубы дыма.

Ни пожарной машины, ни воды (немцы сломали колодец). Носим снег, хватаемся за вещи в нижнем этаже, хотим выносить. Вдруг осеняет мысль, нет ли воды в старом колодце? Сбиваем с него доски. Вода есть. Положение спасено. До сумерек идет борьба с огнем. Мы поднимаем полы, пробиваем потолки, гасим пламя.

Вечером у всех чувство удовлетворения, дом спасен. Конечно, все изуродовано, обезображено. Ничего – теперь восстановим, ведь немцы уже бежали.

15 декабря. Утро. Первые красноармейцы. Жадной толпой окружаем их. Рассказываем о пережитом. Требуем и требуем новостей.

А новости такие, что и мертвый воскреснет: немцев гонят по всему фронту!